ВОСПОМИНАНИЯ вел. кн. Михаила Павловича о событиях 14 декабря 1825 г.
После выдержанной в 1819 г. жестокой болезни великий князь Михаил Павлович, летом 1821-го пользовался водами в Карлсбаде и
Мариенбаде и оттуда, на возвратном пути, приехал в Варшаву, где остановился, как всегда у цесаревича Константина Павловича, в Бельведере.
В то же время ожидали в Варшаву с Эмских вод и великого князя Николая Павловича с супругою, для которых цесаревич готовил помещение в
Лазенках. Не вполне, может статься, оцененный современниками, потому что они мало знали превосходные качества высокой его души, но
боготворимый великим князем Михаилом Павловичем, цесаревич Константин сам особенно любил младшего своего брата и постоянно являл
ему теплую дружбу и неограниченное доверие, которые при разности их лет представляли почти отношения нежного отца к почтительному
сыну.
- Видишь ли, Michel, - сказал он ему однажды среди своих приготовлений к встрече великого князя Николая Павловича, - с тобою мы
подомашнему, а когда я жду брата Николая, мне все кажется, будто готовлюсь встретить государя.
Но эти слова были только преддверием или вступлением к другому важнейшему сообщению. Раз оба брата проезжались вместе в коляске
по городскому валу.
- Ты знаешь мою доверенность к тебе — сказал вдруг цесаревич (На полях вставка, потом зачеркнутая: — «на одном совершенно и теперь
памятном великому князю месте, между Вольском и Иерусалимскою заставами»): - Я хочу явить новое ее доказательство, открыв тебе великую
тайну моей души. Не дай бог, чтоб нас постигло когда-нибудь величайшее несчастие, какое только может разразиться над Россией: потеря
государя; но если б этому суждено было случиться при моей жизни, я дал себе святой обет отказаться, навсегда и невозвратно, от
наследственных моих прав. Я, во-первых, слишком чту, уважаю и люблю государя, чтоб вообразить себя иначе, как с прискорбием и даже
ужасом на том престоле, который прежде был занят им, и во-вторых, я женат на женщине, которая не принадлежит ни к какому владетельному
дому и, что еще более, на польке, следственно нация не может иметь ко мне необходимой доверенности, и отношения наши всегда останутся
двусмысленными. Итак, я твердо положил себе уступить престол брату Николаю, и ничто не поколеблет этой зрело обдуманной решимости.
Покамест она должна остаться в глубокой между нами тайне; но когда вперед у тебя будет речь об этом с братом Николаем, заверь его моим
словом, что я ему верный и ревностный слуга до гроба, везде, где он захочет меня употребить; а если б и его не стало прежде меня, то я с таким
же усердием буду служить его сыну, может быть еще и с большим, потому что он носит имя моего благодетеля.
Вскоре после этого разговора прибыли в Варшаву ожиданные гости. Неделя, которую они вместе тут жили, проведена была очень весело
и в блестящих празднествах; потом оба великие князя, Николай и Михаил, отправились в Бешенковичи для командования вверенными им
гвардейскими бригадами при смотре и маневрах, которые предназначены были в присутствии государя, возвратившегося весною перед тем с
Лайбахского конгресса. Гвардейский корпус получил повеление после маневров расположиться на зиму в западных губерниях, с двоякою
целию: одною, чтобы некоторым образом развлечь и освежить умы после случившегося незадолго перед тем известного события в
Семеновском полку; другою, чтобы быть в ближайшей готовности к направлению в Италию на случай, если б ход тогдашних политических
обстоятельств потребовал осуществить замышлявшуюся посылку армии на помощь австрийцам. В Бешенковичах, обедая однажды с великими
князьями, государь спросил, намерены ли они воротиться в Петербург, или же оставаться при своих бригадах, что он предоставляет
совершенно на их волю. Оба единодушно отвечали, что как государю угодно было вверить им в командование бригады, то они и считают
долгом оставаться при них.
- Я и не ожидал от вас иного, - сказал государь, — но как матушка все еще беспокоится о твоем здоровьи, Michel, то, отведя ваши бригады
на места их расположения, приезжайте в Петербург с нею повидаться; после чего опять отправитесь к своим местам.
Так и сделалось; но оставляя Петербург после нескольких недель, великие князья получили приказание снова туда приехать ко дню
рождения государя (12 декабря), к которому ожидалась и сестра их, великая княгиня Мария Павловна.
Великий князь Михаил Павлович явился еще несколькими днями ранее 12 декабря, по особому приглашению императрицы-матери к
празднику, который она устроила в Смольном монастыре для великой княгини. Позже прибыл и цесаревич, так что в зиму с 1821 на 1822 г. в
Петербурге соединилась, впервые после 1816 г., почти вся царственная семья Великим князьям, которые сперва хотели ехать назад тот час
после нового года, велено было остаться долее, и они отправились к своим бригадам не прежде начала февраля (1822 г.). В это время
надлежало совершиться тому великому историческому событию, которое цесаревич давал предчувствовать своему брату в Варшаве.
В приезды свои в Петербург цесаревич останавливался всегда в принадлежавшем ему Мраморном дворце. Туда, бывало, когда окончится
вечер у большого двора, он увозил с собою брата своего Михаила Павловича, и тут за чашкою чаю и сигарою проводил с ним половину ночи в
неистощимых беседах о былом. Одаренный необыкновенною памятью и блестящим даром слова, и богатый воспоминаниями о царствованиях
императрицы Екатерины и императора Павла, о Суворовских походах и о других происшествиях своего времени, Константин Павлович любил
предаваться им в этих дружеских и откровенных беседах, и молодой брат его никогда не утомлялся слушать его живые и одушевленные
рассказы. Но перед тем еще великий князь Михаил Павлович должен был ежедневно являться к ужину императрицы-матери, который бывал
обыкновенно часов около 10-ти. В один вечер, в январе 1822-го он ожидал, как всегда, извещения, что императрица вышла, но бьет 10 часов,
бьет 11, а его все не зовут; наконец, за ним пришли уже в 12-м часу. В комнатах императрицы он застал цесаревича и великую княгиню Марию
Павловну.
В ту минуту, когда он вошел, великая княгиня целовала цесаревича в плечо, говоря: «Vous un homme, mon » (Вы -
благородный человек, братец!). - Между тем после входа Михаила Павловича всякие дальнейшие изъяснения прекратились; ужин обошелся безо
всего особенного, и потом цесаревич, по обыкновению, повез брата к себе в Мраморный дворец.
- Помнишь ли ты наш разговор в Варшаве? - спросил он его, как только они сели в сани: сегодня вечером все кончилось; я объявил
государю и матушке мои намерения и мою непреложную решимость. Они поняли и оценили их, и государь обещал составить о всем том акт,
который сложится в четырех экземплярах в Государственном Совете, в Сенате, в Синоде и на престоле московского Успенского собора, но
которого содержание будет хранимо покамест в глубокой тайне и огласится тогда только, когда настанет нужное к тому время.
Тем все и закончилось. И тогда и после при дворе соблюдалось мертвое молчание на счет случившегося, и никто не показывал вида,
чтобы что-нибудь знал. Скоро потом великие князья отправились к своим постам.
Прошло три с половиною года. В продолжение этого времени вел. князь Михаил Павлович, по приглашениям цесаревича и по влечению
собственного сердца, очень часто навещал его в Варшаве. Случась там и во второй половине ноября 1825-го, когда государь был в Таганроге, он
жил, по-прежнему, в Бельведере, в покоях, которые отделялись от половины хозяина одною только комнатою. В цесаревиче в это время
происходило что-то странное. И брат его и все приближенные видели, что он совсем не во всегдашнем расположении духа и необыкновенно
пасмурен. Он даже часто не выходил к столу и на вопросы брата своего отвечал только отрывисто, что ему нездоровится. Вдруг Михаил
Павлович стал замечать по дневным рапортам коменданта, что беспрестанно приезжают фельдъегери из Таганрога.
- Что это значит? - спросил он у своего брата.
- Ничего важного, - равнодушно отвечал цесаревич, - государь утвердил награды, которые я выпросил разным дворцовым чиновникам за
последнее Его здесь пребывание.
И действительно, на другой день награжденные чиновники явились благодарить цесаревича; но сам он с тех пор казался еще скучнее, еще
расстроеннее. Между тем на 26-е ноября, день военного праздника св. Георгия, назначена была особая церемония для всех георгиевских
кавалеров, не только находившихся в Варшаве, но и созванных из ближайших округов. Накануне, 25 числа, цесаревич, все погруженный в то же
расстройство, опять не выходил ко столу, брат его, отобедав один с княгинею Лович, прилег потом отдохнуть. Вдруг отворяется его дверь;
цесаревич, пройдя ту комнату, которая разделяла их половины, зовет его к себе, для сообщения чего-то очень нужного.
- Michel, - сказал он, когда великий князь, накинув наскоро сюртук, к нему выбежал, - приготовься услышать страшную весть: нас постигло
ужаснейшее несчастие.
- Что такое? — вскричал великий князь в смертельном беспокойстве, не случилось ли чего с матушкою?
- Нет, благодаря Бога, но над нами, над всею Россиею, разразилось то грозное бедствие, которого я всегда так страшился; мы потеряли
нашего благодетеля: не стало Государя! - и он бросился в объятия брата, который не подозревая даже нисколько болезни императора, был
поражен этим известием как громовым ударом.
Тут открылась загадка неизъяснимой дотоле грусти цесаревича. Она возбуждена была недугом государя, о котором, кроме него, никто не
знал в Варшаве, и ход которого, по содержанию привезенных последним фельдъегерем сведений, еще более его встревожил. И при всем том,
пока не было ничего решительного, он умел затаить свое беспокойство и тяжкие предчувствия в собственном сердце, не делясь ими ни с
женою, ни с братом и один неся их бремя. Черта великого характера, отрицающегося от сладкой отрады сочувствия, чтобы только не приобщать
других к своим страданиям!
Известие о кончине Александра Благословенного получено было и Варшаве 25 ноября в 7 часов вечера Излив в объятиях любимого брата
первые терзания жестокой печали и не дав даже себе времени объявить горестную весть своей супруге, цесаревич послал за Новосильцовым, за
дежурным генералом Кривцовым, за начальником своей канцелярии Гинцом и за состоявшим при нем князем А.Ф Голицыным.
Теперь, - сказал он Михаилу Павловичу, — настала торжественная минута доказать, что весь мой прежний образ действия был не
какою-нибудь личиною, и продолжать его с тою же твердостию, с которою я начал. В намерениях моих, в моей решимости ничего не
переменилось, и воля моя - отречься от престола - более чем когда-либо непреложна. Приступим к исполнению.
Лица, за которыми было послано, жили в разных частях города и потому собрались не все вдруг. Первый пришел Новосильцев, и
цесаревич тотчас передал ему роковую весть. Пораженный точно так же, как и великий князь, неожиданною ее внезапностию, он обомлел от
печали и ужаса и едва мог придти в себя.
- Какие же теперь приказания вашего величества? - спросил он наконец.
- Прошу не давать мне этого непринадлежащего титула, — отвечал цесаревич и объявил, что он несколько уже лет тому назад отрекся от
наследственных своих прав.
При всем том Новосильцов в продолжении речи несколько раз обращался к нему опять с тем же титулом.
- В последний раз прошу Вас - вскричал цесаревич с некоторым уже гневом - перестать и помнить, что теперь один законный государь и
император наш — Николай Павлович.
В промежутке этих первых изъяснений явилась княгиня Ловицкая, которая, ожидав своего супруга к чаю и не видя его, решилась сама за
ним придти. Тут, при возвещении ей постигшего Россию несчастия, снова повторилась такая же трогательная сцена, какая была прежде между
обоими братьями. Княгиня, женщина необыкновенных достоинств, особенно привязана была к покойному государю, не только приязнию
семейственною и уважением к его личности, но и сочувствием, которое находила в нем к восторженно-религиозным своим идеям. Между тем
мало-помалу собрались и все прочие призванные лица. Тогда цесаревич, пригласив свою супругу удалиться, объявил им о случившемся,
прочел хранившиеся у него копии с бумаг о его отречении и, не принимая никаких возражений, подтвердил всем сказанное Новосильцеву, что
в силу сих актов теперь, за кончиною Александра Павловича, законный и единственный преемник русского престола есть Николай Павлович.
Потом по приказанию его немедленно приступлено было к составлению соответственных тому бумаг для отправления в Петербург. Это были
письма, подтверждавшие его отречение, к императрице-матери и к тому, которого он признавал законным монархом России и именовал в них
титулом императорского величества, — те самые письма, которые потом обнародованы при манифесте императора Николая 12 декабря 1825 г.
Дело это продлилось чрез всю ночь, и только с 5 часов утра цесаревич мог дать себе несколько отдыху. Но просмотрев бумаги и велев их
переписывать, он возвратился к обычному спокойствию духа.
— Я исполнил свой обет и свой долг, - сказал он брату, не оставлявшему его все это время, — и если печаль о потере нашего благодетеля
останется во мне навсегда неизгладимою, то по крайней мере я чист перед его священною для меня памятью и перед собственною совестью.
Ты понимаешь, что никакая уже сила не может поколебать моей решимости, но чтобы еще более удостоверить в том матушку и брата и отнять у
них последнее сомнение, я самого тебя к ним отправлю. Готовься сегодня же ехать.
Действительно, 26-го числа, когда акты были окончательно изготовлены и подписаны, великий князь Михаил Павлович, отобедав с
цесаревичем, отправился в Петербург как с этими официальными бумагами, так и с сопровождавшими их частными еще письмами к Николаю
Павловичу и к их родительнице. И любопытно одно: во все прежние свои поездки в Варшаву великий князь Михаил Павлович брал с собою,
для своих бумаг, всегда один портфель, а в настоящий раз, как бы нарочно, при нем находился еще и другой, совсем новый. Он был обновлен
этими священными актами, решавшими судьбу России, и с тех пор постоянно сохраняется великим князем.
Динабургского шоссе тогда еще не было. Дорога из Варшавы в Петербург от Ковно отгибала на Шавли и оттуда через Митаву входила в
большой Рижский тракт. На всем протяжении пути до Митавы никто еще не подозревал постигшего Россию несчастия, и все было тихо по
обыкновению. В самой Митаве жил тогда, по званию командира 1-го корпуса, Иван Федорович Паскевич, ныне знаменитый князь Варшавский.
В проезд великого князя Паскевич явился к нему и от него первого услышал о кончине Александра Благословенного. Но до самого великого
князя слухи о событиях петербургских достигли не прежде, как на первой следующей станции, Олае. При нем в коляске находился адъютант его
Вешняков; за ними, во второй коляске следовали другой его адъютант князь Долгоруков и медик Виллье. В Олае, пока перепрягали лошадей,
Долгоруков донес, что в Митаве, между тем как у великого князя был Паскевич, один проезжий из Петербурга рассказал им, что великий князь
Николай Павлович, а за ним все войско, все правительства, весь город принесли присягу государю императору Константину Павловичу.
Рассказ был от очевидца и потому носил на себе всю печать достоверности. Эта весть повергла великого князя в большое волнение.
- Что будет при второй присяге другому лицу? - вскричал он, предусматривая, после всего слышанного от цесаревича, ее неизбежность.
В Риге река едва только стала, и экипажи пришлось перевозить на досках, а сам августейший путешественник переехал в легких санях.
Здесь сопровождавший его рижский комендант Керн всячески домогался посредством разных нескромных выведываний оставшимися,
разумеется, без успеха, узнать, что думает и что намерен делать цесаревич. Далее, в Нейермилене, тогдашней первой станции от Риги, великий
князь получил с почтою письма, подтверждавшие ему все слышанное, и наконец, в Нарве узнал ближайшие еще подробности от
встретившегося ему Опочинина, прежнего адъютанта цесаревича, который жил тогда в Петербурге в отставке и был отправлен Николаем
Павловичем в Варшаву как человек близкий к его брату, чтобы быть немедленно в его распоряжении.
Несмотря на дурное по времени года положение дорог великий князь примчался в Петербург с изумительною быстротою. Выехав из
Варшавы, как мы сказали, 26 ноября вечером, он 1 декабря (Ошибка Михаил Павлович приехал в Петербург 3 декабря), рано поутру, был уже в
петербургском своем дворце. Сюда тотчас приехал к нему брат его с С.-петербургским военным генерал-губернатором графом Милорадовичем,
который в те дни везде и почти неотлучно находился при великом князе Николае Павловиче. Милорадовича скоро однако позвали на пожар,
вспыхнувший где-то в строениях Невского монастыря, а оба великие князя поехали в Зимний дворец. Императрица Мария Федоровна еще не
выходила из своей почивальни, и Михаил Павлович только через несколько времени мог быть перед нее допущен. Он вручил ей привезенные
письма и рассказал подробности варшавских происшествий. Минута свидания не могла не быть тяжкою. Сердце матери терзалось и лютою
скорбию о потере обожаемого сына, и заботою о благе оставленной им державы, и беспокойством об окончательной развязке жизненного для
государства вопроса.
Выходя от своей родительницы, великий князь встретил в дворцовом коридоре Николая Павловича и за ним длинную свиту людей с
делом и без дела, которые толпились тут, кто в смутном и тревожном ожидании будущего, кто уже и в искании, на всякий случай, милости
разными послугами, переносом вестей и пр. Внезапное появление Михаила Павловича было происшествием первостепенной важности. Всем
известно было, что он пользовался особенной любовию и доверенностию того государя, которому они присягнули, известно и то, что он
приехал прямо из места его пребывания: следственно должен был все знать. Искали прочесть в чертах его, в выражении его лица, будущность
свою и России, отгадать по виду его слово загадки, которой решение, как никто не сомневался, он с собою привез. И пытка была тем тягостнее,
что никто не смел облечь своего жгучего любопытства в слова; все по необходимости могли ограничиваться одними косвенными вопросами:
«Здоров ли государь император? Скоро ли можно ожидать сюда его величество? Где теперь его величество?» И великий князь, который,
действительно один, знал, что истинный император российский не в Варшаве, а среди их, и между тем не считал себя ни в праве, ни в
возможности сие провозгласить, на повторяемые со всех сторон вопросы подобного рода мог отвечать тоже только косвенно и отрывисто: что
брат его здоров, что он оставил его в Варшаве, что о поездке его сюда ничего не слыхал, и т.п. После этой сцены, великий князь отправился в
свой дворец, к великой княгине, которой дотоле почти не успел еще видеть, и начал с того, что велел отслужить в домовой своей церкви
панихиду по усопшем.
Все это не могло не огласиться тотчас при дворе и по городу. Что же это значит, — стали говорить везде. - Великий князь выехал из
Варшавы после уже того, как получено там было известие о кончине Александра Павловича, виделся здесь и с братом своим и с
родительницею, отслужил и панихиду по покойном государе, а все еще не присягает новому императору. Отчего, когда целая Россия
присягнула, только он один и приехавшие с ним себя от этого изъемлют? (Из числа прибывших с великим князем один только чиновник
генерал-фельдцейхмейстерской канцелярии Ильин, явясь к своему начальству, был им приведен немедленно к присяге в Сергиевском соборе
(Сноска в оригинале)). Слухи подобного рода, разнесшиеся в публике, в самом деле должны были породить сомнения и многообразные толки, и
злоумышленники, которым через их связи все первым было известно, угадывая из самого уклонения великого князя от присяги, что
императором будет не Константин Павлович, тогда же разочли, что благоприятнейшею эпохою и удобнейшим поводом к произведению в
действие их замыслов будет день второй присяги.
Михаил Павлович, поставленный, таким образом, стечением обстоятельств в совершенно ложное положение, со своей стороны тоже
томился мрачными предчувствиями. В день своего приезда он обедал с братом у императрицы в той самой комнате, где теперь кабинет
государя наследника. После обеда братья остались одни.
- Зачем ты все это делал, - сказал Михаил Павлович, - когда тебе известны были акты покойного государя и отречение цесаревича? Что
теперь будет при второй присяге в отмену прежней, и как бог поможет все это кончить?
Объяснив причины своих действий, брат его отвечал, что едва ли есть повод тревожиться, когда первая присяга совершена была с такою
покорностию и так спокойно.
- Нет, - возразил Михаил Павлович, - это совсем другое дело: все знают, что брат Константин остался между нами старший; народ всякий
день слышал в церквах его имя первым вслед за государем и императрицами, и еще с титулом цесаревича; все издавна привыкли считать его
законным наследником, и потому вступление его на престол казалось вещью очень естественною. Когда производят штабс-капитана в
капитаны, это - в порядке и никого не дивит; но совсем иное дело перешагнуть через чин и произвесть в капитаны поручика. Как тут
растолковать каждому в народе и в войске эти домашние сделки и почему сделалось (Первоначально было написано: «что никто не обойден» и
т.д.) так, а не иначе?
В Петербурге покамест все оставалось по-прежнему: ибо привезенные Михаилом Павловичем письма не признавались достаточным
основанием к перемене принятой системы действия. И императрица-матерь и великий князь Николай Павлович считали необходимым
дождаться сперва отзыва цесаревича на известие о принесенной ему присяге и сверх того, по получении упомянутых писем, написали ему
вновь, прося, если воля его об отречении неизменна, огласить оную для предупреждения всяких беспокойств актом более торжественным,
чем-нибудь в роде манифеста. На ответ нельзя было рассчитывать прежде довольно продолжительного времени, а покамест положение
Михаила Павловича становилось все более и более затруднительным, даже двусмысленным. Мы выше упомянули о толках, возбужденных тем,
что он не присягнул новому императору, и хотя присягнуть при точной ему известности воли Константина Павловича было бы противно его
совести и, так сказать, здравому смыслу: но все однако же по наружности выходило, что брат государев представляет собою как бы явный
пример непокорности («Как бы» внесено над строкой, а после слова «непокорности» вычеркнуто - «в опасный для других соблазн»). Чтобы
извлечь себя из такого тяжкого для него самого и соблазнительного для других положения, он решился, с согласия и одобрения императрицы и
брата своего, оставить Петербург и под предлогом личного успокоения Константина Павловича насчет здоровья их родительницы отправиться
опять самому в Варшаву за окончательным ответом; но чтоб не разъехаться с последним, если б он между тем был уже послан, его
уполномочили останавливать всех курьеров, которых встретит на пути, и вскрывать их депеши. Утром в день своего отъезда он прощался с
императрицею.
-Quand vous verres Constantin, - сказала она, - dites et lui bien, que si l'on en a agi ainsi, c'est parce qu'autrement le sang aurait . (Когда ты
увидишь Константина, скажи и повтори ему, что если так действовали, то это потому, что иначе должна была бы пролиться кровь.)
- Il n a pas encore, mais il coulera (Она еще не пролита, но пролита будет) - отвечал великий князь в печальном предчувствии (Ответ
Михаила Павловича первоначально в рукописи был изложен так: «C'est au second serment qu'il coulera», - пророчески отвечал великий князь».
Затем на полях была вписана редакция: «Il, n'a pas coule, mais il peut encore couler», выправленная впоследствии так, как напечатано в тексте).
Михаил Павлович выехал 5-го числа после обеда по тому же Рижскому тракту; но не далее как в Тееве встретил адъютанта Николая
Павловича - Лазарева, который, быв послан в Варшаву с донесением о принесенной присяге, возвращался назад с отказом цесаревича от
непринадлежащего ему императорского титула и от принесенной ему присяги. Затем, проехав еще до станции Ненналя, в 300-х верстах от
Петербурга, великий князь решился, как дальнейшая поездка теряла уже всякую цель, ожидать тут того ответа, которому надлежало быть на
последние письма, отправленные из Петербурга по его приезде. Сюда, т.е., в Ненналь, вскоре приехал и генерал Толь, в то время начальник
штаба 1-й армии, посланный из Могилева главнокомандовавшим (Так в оригинале). графом Сакеном с рапортом о состоянии армии навстречу
новому императору при предполагавшемся следовании его из Варшавы в Петербург. И его, и возвращавшегося из Варшавы с таким же, как и
Лазарев, известием адъютанта военного министра Сабурова великий князь остановил при себе, как было о том условлено при отъезде его из
Петербурга; но отзыва на упомянутые выше письма все еще не было, и в ожидании его, Михаил Павлович прожил в Неннале в томительной
скуке бездействия более недели. Наконец 13 уже декабря получил он письма из Петербурга: оказалось, что фельдъегерю, который вез
окончательный и уничтожавший уже все колебания ответ цесаревича, дано было направление по другому тракту, именно чрез Брест-Литовск; с
извещением о сем великому князю предписывалось явиться в Петербург к назначенному в 8 часов вечера заседанию Государственного Совета и
к предуказанной на другой день присяге императору Николаю Павловичу. Но как это повеление достигло великого князя не прежде двух часов
пополудни того же самого дня, то отобедав наскоро в Неннале, он при всей поспешности переезда мог поспеть в Петербург только на
следующий день, 14 декабря, после 8 часов утра. У городской Нарвской заставы ждал его адъютант нового государя Василий Перовский с
приказанием явиться неотложно в Зимний дворец.
Направляясь ко дворцу через Театральную площадь и Поцелуев мост и доехав до Большой Морской, великий князь изъявил
сопровождавшему его адъютанту Вешнякову удивление свое, что в городе в такой день все так тихо и спокойно. Вишнякову казалось, что так и
быть должно.
- Посмотрим, что будет далее, - заметил великий князь. Приехав во дворец, он тотчас явился к государю, который жил тогда в комнатах,
заниаемых ныне наследником.
- Ну, ты видишь, что все идет благополучно, - сказал государь, - войска присягают, и нет никаких беспорядков.
- Дай Бог, - отвечал великий князь, - но день еще не кончился. Потом, по приглашению государя, он пошел к императрице-матери,
переменив только в отведенной ему в Зимнем дворце комнате дорожное свое платье на артиллерийский мундир. Императрица приветствовала
его точно так же, как и государь, изъявлением радости, что все идет счастливо и без всякого волнения.
- Attendons la fin de la (Подождем конца дня) - отвечал и ей великий князь.
Вдруг под окнами раздались звуки барабана: били под знамена, которые возвращались от совершившейся присяги Семеновского полка.
Императрица готовилась одеваться к назначенному в 12 часу дня празднования вступления на престол молебну, и великий князь вышел от нее.
Но в коридоре он встретил государя, который, объявя ему, что в гвардейской конной артиллерии не хотят присягать, поручил ехать немедленно
туда для восстановления порядка. К счастию, по известии о его приезде, ему догадались прислать из его дворца сани, и он по гололедице от
худо еще установившегося зимнего пути поехал один в артиллерийские казармы, находившиеся тогда, как и теперь, под Таврическим дворцом.
У Летнего сада ему встретились возвращавшиеся штандарты Кавалергардского полка — доказательство, что в нем присяга была окончена.
Потом дорога его вела мимо казарм 2-го баталиона Преображенского полка: он тоже присягнул уже в совершенном порядке. Но в
артиллерийских казармах командовавший гвардейскою артиллериею генерал-майор Сухозанет встретил великого князя донесением, что
некоторые офицеры, и во главе их прикомандированный к конной артиллерии гр. Коновницын, уклоняются от присяги под предлогом, что не
уверены в достоверности отречения Константина Павловича, и самого великого князя Михаила Павловича считают удаленным из столицы
только по несогласию его на вступление на престол Николая Павловича: вследствие чего он, Сухозанет, и нашелся принужденным их
арестовать.
Великий князь тотчас пошел к неповинующимся и как свидетельством своим в том, что сам видел цесаревича, так и ручательством, что
он добровольно и по собственному желанию отрекся от престола в пользу Николая Павловича, успел привести их к покорности; офицеры, а
вслед за ними и небольшая горсть колебавшихся, по их примеру, нижних чинов присягнули в личном его присутствии. Кончив это дело,
великий князь поехал назад в Зимний дворец, но еще на Преображенском плаце настигнут был нарочным, посланным к нему с известием, что
Московский полк не хочет присягать, что там явное восстание; что бригадный и полковой командиры Шеншин и Фредерикс тяжело ранены
возмутившимися, и что часть полка самовольно ушла из казарм с распущенным знаменем. При этой неожиданной вести великий князь прямо с
Преображенского плаца направился на противоположный конец города, к Семеновскому мосту в казармы Московского полка.
Часть одного баталиона занимала в этот день городские караулы, а часть другого увлечена была Щепиным-Ростовским и его
соумышленниками на Сенатскую площадь; затем на месте оставалось еще около четырех рот (третий баталион был в загородном
расположении). Когда великий князь вошел (После слов - «...в загородном расположении» - первоначально было написано: «Под казарменными
воротами к великому князю вышел один особенно любимый им фланговый солдат показать, как он изранен мятежниками....