Александр Дмитриевич Боровков

Важное назначение

Кончина императора Александра благословенного была началом моего политического бытия. Новый монарх назначил меня к
производству столь важного государственного дела, которое наполнит занимательные страницы русской истории. Конечно, и прежде я был
замечен в многочисленной толпе неутомимых тружеников гражданской службы; но без события, изумившего Россию, это замечание могло бы
ограничиться обыкновенным уделом служащих без особенных связей, без знатного родства.

В 1825 г. ноября 19-го в 10 ч. 52 мин. пополуночи великодушный государь победитель Наполеона, миротворец Европы, восстановитель
законных династий испустил последнее дыхание. Великая душа его воспарила в горния в Таганроге, куда препровождал он больную свою
супругу.

Неисповедимы судьбы твои, господи! Благотворное влияние полуденного климата восстановляло мало-помалу здоровье изнеможенной
императрицы Елизаветы, а здоровый государь подвергся болезни, продолжавшейся тринадцать дней, и кончил жизнь, драгоценную не только
для России, но и для Европы.

Печальное известие о кончине монарха привезено в С.Петербург 27-го ноября поутру в половине 12-го часа. Скоро распространилось оно
по столице и разлило уныние. Неопределенное чувство страха закралось в сердца жителей; пролетела молва, что цесаревич Константин
отказывается от престола, что великий князь Николай также не хочет принять бразды правления; носились несвязные толки о конституции и
содрогалисъ благонамеренные. <...>

Между тем собрался Государственный совет, открыл завещание покойного императора, назначившего наследником великого князя
Николая, так как цесаревич Константин добровольно отрекся от престола еще в 1823 году. Здесь явились смирение и самоотвержение,
поставившие великого князя Николая превыше властолюбивых завоевателей. Он решительно отвергает вручаемое ему обольстительное
самодержавие, упорно настаивает предоставить державу старшему брату и первый присягает императору Константину, а за ним безмолвно и
все присутствовавшие1. <...>

Константин, пребывая тверд в намерении своем не принимать императорской короны, прислал
формальное отречение 12-го декабря вечером, а 14-го назначена была присяга императору Николаю. В то
же время получено из Таганрога донесение начальника главного штаба его величества барона Дибича
(впоследствии граф и генерал-фельдмаршал) на имя императора Константина об открытии в войске
тайного общества, замышляющего разрушить существующий образ правления. В этом донесении указаны
и главные заговорщики, живущие в С.Петербурге. Военный министр Татищев, которому его величество
13-го декабря поутру читал это донесение, испрашивал соизволения арестовать указанных
злоумышленников. «Нет! — сказал государь, — этого не делай. Не хочу, чтобы присяге предшествовали
аресты! Подумай, какое дурное впечатление сделаем на всех?» «Но, — докладывал министр, —
беспокойные заговорщики могут произвести беспорядки». «Пусть так! — прервал государь, — тогда и
аресты никого не удивят; тогда не сочтут их несправедливостию и произволом». «Видя твердую волю и
хладнокровную самоуверенность государя, — сказывал мне министр, — я не смел возражать, но сердце
мое билось».

Поутру 14-го декабря в одиннадцатом часу министр возвратился из дворца по принесении
присяги. Я занимался в его кабинете разбором бумаг, приготовленных к докладу.

Лишь только вошел он, взял меня под руку, вывел в комнату за его кабинетом, таинственно отдал
мне бывшие у него под мундиром бумаги и, сказав: «На! Почитай!», вышел и притворил плотно двери.
Развернув торопливо, с первых строк я увидел в чем дело: в руках моих был рапорт Дибича, о котором мне сказывал министр, и на французском
донесение государю императору генерал-адъютанта Чернышева (впоследствии начальник Главного штаба, князь). Покойный император из
Таганрога посылал Чернышева удостовериться в действительности доставленных ему сведений о злодейских замыслах политического
общества, распространяющегося особенно во 2-й армии, и принять меры осторожности к предупреждению гибельных последствий. С
жадностью принялся я за чтение. Не прошло получаса, входит министр. «Подай донесения! — сказал он. — Надобно спрятать их подалее! В
Морской (Дом гр Татищева был в Большой Морской - А.Д Боровков) показались солдаты Московского полка с офицерами, кричат: «Ура,
Константин!» и бушуют. Пожалуй, увидят у меня часовых и вздумают зайти!»

Однако они прошли мимо дома спокойно и направились на Петровскую площадь к памятнику Петра Великого. Министр тотчас
отправился во дворец, а я поспешил домой. Воображение представляло мне ужасные картины мятежа, которого настоящую причину я связывал
с замыслами тайного общества, открытого в полуденной России.

Происшествия 14-го декабря, омрачившие черным пятном русскую историю, подробно описаны во всех ведомостях того времени. Не
стану повторять. Я намерен изобразить только то, что сам делал, видел и слышал.

Я порывался взглянуть на место действия, но жена со слезами удержала меня, мне совестно было оставить семейство в такое смутное
время. Просидев целый день дома (Я жил в Коломне, на набережной Фонтанки - А.Д Боровков) в страшных ожиданиях и предчувствиях, я не
видал, однако, на улице никакого необычного движения; все было тихо. Наступил вечер, наступила ночь — все безмолвно. Около второго часа
я лег в постель и утомленный душевными волнениями начинал засыпать, как громкий звон колокольчика у моих дверей разбудил меня.
Вошедший в спальню мой человек сказал: «Фельдъегерь сейчас с ним же зовет к министру!» Хотя призывы к министру бывали весьма часты,
однако поздний час и события того дня заставили меня невольно содрогнуться. Одевшись наскоро, я вышел к фельдъегерю и спросил: «Что
нового?» «Слава богу! — отвечал он, — все кончили! Разогнали бунтовщиков, забрали зачинщиков, министр сейчас приехал из дворца и
послал за вами».

Министр был в кабинете один, задумчиво сидел он, приметно изнеможенный. Пред ним лежали бумаги, на которые он пристально
смотрел, но не читал. «Возьми эти бумаги, — сказал он мне, — напиши на мое имя указ об открытии комитета. Вот и записочка государя о
назначении членов и правителя дел! Завтра в 12-ть часов привези проект! Прощай!»

Возвратясь домой, я начинал было читать привезенные бумаги — не читается; начинал было писать указ — не пишется. Утро ночи
мудренее, подумал я и бросился в постель, проспав до 8-ми часов.

В назначенный час я представил министру проект высочайшего указа, набросанный, так сказать, сплеча. Вот он:

«Указ военному министру генерал от инфантерии Татищеву 1-му.

Начальник Главного штаба нашего барон Дибич донес нам от 4-го декабря сего года о зловредном обществе, возникшем в войске к
нарушению благосостояния и спокойствия государства, высочайшим Промыслом попечению нашему вверенного.

Пагубные следствия злоумышления ознаменовались частию в 14-й день сего декабря, но с помощию Всевышнего тогда же уничтожены и
некоторые из сообщников взяты под стражу.

Чтобы искоренить возникшее зло при самом начале, признали мы за благо учредить комитет под вашим председательством, назначив
членами: его импер<аторское> высоч<ество>> генерал-фельдцейхмейстера (Великий князь Михаил Павлович, младший брат Александра I и
Николая I. - С. Мироненко), генерал-адъютантов: Голенищева-Кутузова, Бенкендорфа и генерал-майора Орлова.

Комитету сему повелеваем: 1) открыть немедленно заседания и принять деятельнейшие меры к изысканию соучастников сего гибельного
общества, внимательно, со всею осторожностию рассмотреть и определить предмет намерений и действий каждого из них ко вреду
государственного благосостояния; ибо, руководствуясь примером августейших предков наших, для сердца нашего приятнее десять виновных
освободить, нежели одного невинного подвергнуть наказанию;

2) производство сего дела и с кем нужно будет переписку весть по секрету от нашего имени;

3) по приведении всего в надлежащую ясность постановить свое заключение и представить нам как о поступлении с виновными, так и о
средствах истребить возникшее злоупотребление;

4) правителем дел сего комитета повелеваем быть состоящему при вас по особым поручениям военному советнику Боровкову, а
помощниками флигель-адъютанту полковнику Адлербергу и находящемуся при вас 9-го класса Карасевскому.

Возлагая на комитет столь важное поручение, мы ожидаем, что он употребит все усилия точным исполнением воли нашей действовать ко
благу и спокойствию государства».

Министр, одобрив совершенно этот проект, приказал, несмотря на мой некрасивый почерк, переписать мне самому, ибо соблюдалась
строжайшая тайна, опасаясь разглашения, которым могли бы воспользоваться злоумышленники. Декабря 16-го поутру министр поднес этот указ
к высочайшему подписанию. Государь император, дочитав 1-й пункт, обнял министра и сказал: «Ты проникнул в мою душу; полагаю, что
многие впутались не по убеждению в пользе переворота, а по легкомыслию, так надобно отделить тех и других».

Его величество соизволил только в этом указе прибавить собственноручно карандашом в число членов комитета действит<ельного>
тайн<ого> совет<ника> кн. А.Н. Голицына и, вычеркнув Орлова, поставил Левашова. Алексей Орлов (впоследствии граф, шеф жандармов)
исключен потому, что родной брат его Федор Орлов (Боровков ошибся. Членом тайного общества де- кабристов был не Федор, а Михаил Орлов
- С. Мироненко) участвовал в злоумышленном обществе.

Я снова переписал указ и 17-го декабря поутру он удостоен высочайшего подписания. Впоследствии, когда уже комитетом приведены
были в известность состав и цель злоумышленных обществ, назначены еще членами комитета дежурный генерал Главного штаба Потапов, а
потом возвратившийся из Таганрога генерал-адъютант Чернышев 2.

В тот же день 17-го декабря комитет открыл заседание во дворце в комнате подле залы казачьего пикета. Три заседания рассматривали
первоначальные допросы, отобранные от мятежников, взятых 14-го декабря. Вопросы и ответы эти, как отобранные наскоро, были весьма
поверхностны. Сообразив их с донесениями Дибича и Чернышева о существовании тайного политического общества, я составил вопросы с
большею определительностию первоначально для главных действователей в С.Петербурге, заключенных в крепость в самый день мятежа.

Чтобы не возить преступников по городу, комитет собирался для допросов по вечерам в Петропавловской крепости в комнатах,
занимаемых комендантом. В первое там заседание 21-го декабря были спрошены: князь Трубецкой, Рылеев и Якубович. Ответы Трубецкого
были уклончивы, Рылеева отрывисты, а Якубовича многословны, но не объясняли дела. Он старался увлечь более красноречием, нежели
откровенностию. Так, стоя посреди залы в драгунском мундире с черною повязкою на лбу, прикрывавшею свежую рану, нанесенную ему
горцем на Кавказе, он импровизировал довольно длинную речь и в заключение сказал: «Цель наша была благо отечества; нам не удалось — мы
пали; но для устрашения грядущих смельчаков нужна жертва. Я молод, виден собою, известен в армии храбростию; так пусть меня расстреляют
на площади подле памятника Петра Великого, где посрамился я нерешительностию... О! если бы я принял предложенное мне тогда начальство
над собравшимся отрядом, то не так бы легко досталась победа противной стороне»3.

Чтобы показать дух и направление замечательных злоумышленников, стремившихся к произведению переворота в правлении, я набросаю
характеристику некоторых, основанную на их показаниях и на соображении моем с изустными их объяснениями при допросах.

Полковник князь Трубецкой. Надменный, тщеславный, малодушный, желавший действовать, но по робости и нерешительности
ужасавшийся собственных предначертаний — вот Трубецкой. В шумных собраниях пред начатием мятежа в С.Петербурге он большею частию
молчал и удалялся, однако единогласно избран диктатором, по-видимому для того, чтобы в главе восстания блистал княжеский титул
знаменитого рода. Тщетно ожидали его соумышленники, собравшиеся на Петровскую площадь: отважный диктатор, бледный, растерянный,
просидел в Главном штабе его величества, не решившись высунуть носу4. Он сам себя признал виновником восстания и несчастной участи тех,
кого вовлек в преступление своими поощрениями, прибавляя хвастливо, что если бы раз вошел в толпу мятежников, то мог бы сделаться
истинным исчадием ада, каким-нибудь Робеспьером или Маратом. Судя по его характеру — сомнительно!

Полковник Пестель, глава Южного общества, сущий Робеспьер: умный, хитрый, просвещенный, жестокий, настойчивый,
предприимчивый. Он беспрерывно и ревностно действовал в видах общества; он управлял самовластно не только южною думою, но имел
решительное влияние и на северную. Он безусловно господствовал над своими членами, обворожал их обширными, разносторонними
познаниями и увлекал силою слова к преступным его намерениям. Равнодушно по пальцам считал он число жертв импер<аторского> дома,
обрекаемых им на умерщвление. Для произведения этого злодейства предполагал найти людей вне общества, которое после удачи, приобретя
верховную власть, казнило бы их как неистовых злодеев и тем очистило бы себя в глазах света. Замысловатее не придумал бы и сам Макиавель!
Если бы он успел достигнуть своей цели, то по всей вероятности не усомнился бы пожертвовать соумышленниками, которые могли бы
затемнять его. Пестель сочинил «Русскую правду» в республиканском духе.

Подпоручик Рылеев. Рылеев в душе революционер, сильный характером, бескорыстный, нечестолюбивый, ловкий, ревностный, резкий
на словах и на письме, как доказывают его сочинения. Он стремился к избранной им цели со всем увлечением; принимал многих членов,
возбуждал к деятельности, писал возмутительные песни и вольнодумные стихотворения, взялся составить катехизис вольного человека.
Накануне мятежа 14-го декабря он говорил Каховскому: «Любезный друг! Ты сир на сей земле, я знаю твое самоотвержение — убей царя!»
Рылеев был пружиною возмущения; он воспламенял всех своим воображением и подкреплял настойчивостию, давал приказания и
наставления, как не допускать солдат до присяги и как поступать на площади. Рылеев действовал не из личных видов, а по внутреннему
убеждению и ожидаемой пользе для отечества, предполагая, что с переменою образа правления прекратятся беспорядки и злоупотребления,
возмущавшие его душу.

Подполковник Сергей Муравьев-Апостол. Храбрый, решительный, нетерпеливый, готовый на все для исполнения данного обещания.
Он беспрестанно возбуждал к начатию восстания, к убийству императора при Бобруйске в 1823 г., в Белой Церкви в 1824 г. и в Таганроге в
1825 г. Он поднял на мятеж Черниговский полк в Василькове. Когда близ деревни Королевки он с поборниками своими был окружен отрядом
гусар и артиллерией, то защищался упорно, став впереди предводимых им бунтовщиков прямо против пушек Повергнутый на землю картечным
ударом, он хладнокровно приказал опять посадить себя на лошадь и скомандовал «Вперед, братцы! на артиллерию!»

Подпоручик Бестужев-Рюмин. Восторженный, отчаянный, деятельный, пронырливый, вкрадчивый, способный увлекать и словом и
энергией. Так, при совещаниях о истреблении императорского дома, вызываясь на совершение этого злодеяния, он восклицал «Надобно
рассеять прах чтобы и следов не было!» Он торжественно проповедовал свободомыслие, читал наизусть вольнодумные сочинения, раздавал с
них копии, составлял прокламации, говорил речи, возбуждая к преобразованию правления. Он отыскал общества соединенных славян и
польское и открыл с ними сношение, направляя к своей цели. Бестужев-Рюмин, крепкий духом, отклонил от самоубийства Сергея и Матвея
Муравьевых-Апостол, хотевших застрелиться, чтобы предупредить взятие их под стражу. «Нет! — кричал он, — надобно защищаться, надобно
пустить в дело под готовленных нами поборников свободы! Дорого продадим мы честь и жизнь!» Бестужев достиг цели: восстание вспыхнуло;
он взят под арест на поле сражения.

Капитан Никита Муравьев. Характера кроткого, нерешительного. Напитанный идеями немецкой школы, Муравьев только мечтал,
рассуждал, но действовал слабо. Будучи в числе основателей общества, временно председателем южного, потом первым членом думы
северного, он знал сокровенную цель, он знал о намерении истребить императорский дом и сам всегда страшился ужаснейшего исполнения.
При перевороте он думал быть законодателем, усердно подготовлял конституцию в ограниченном монархическом духе, а при совещаниях не
дерзал оспаривать ожесточенных, буйных республиканцев. В обращении с ними, особенно с Пестелем, он был холоден.

Поручик князь Оболенский. Дельный, основательный ум, твердый, решительный характер, неутомимая деятельность к достижению
предположенной цели — вот свойства Оболенского. Он был в числе учредителей Северного общества и ревностным членом думы. Сочинения
его в духе общества об обязанностях гражданина служили оселком для испытания к принятию в члены, смотря по впечатлению, какое
производило оно на слушателя. Оболенский был самым усердным сподвижником предприятия и главным после Рылеева виновником мятежа в
С.Петербурге. За неприбытием Трубецкого на место восстания, собравшиеся злоумышленники единогласно поставили его своим начальником.
Так, свершить государственный переворот доставалось в удел поручику! Когда военный генерал-губернатор граф Милорадович приблизился к
возмутившимся и начал их увещевать, Оболенский, опасаясь влияния знаменитого, храброго полководца, ранил его штыком в правый бок; он
также ударил саблею полковника Стюрлера5. Такие злодеяния не были однако плодом отчаянного неистовства; рукою его водил холодный
расчет устранить препятствия в успехе предприятия.

Поручик Коховский (А.Д. Боровков писал фамилию П.Г. Каховского то через «а», то через «о». Правильное написание — Каховский. - С.
Мироненко). Неистовый, отчаянный, дерзкий, обреченный злоумышленниками на цареубийство. В собрании общества за два дня до мятежа он
с запальчивостию кричал: «Ну! что ж, господа! еще нашелся человек, готовый жертвовать собою; мы готовы для цели общества убить кого
угодно». В нетерпении своем Коховский накануне восстания говорил: «С этими филантропами ничего не сделаешь: тут просто надобно резать,
да и только!» Неистовство Коховского проявлялось и в самом действии: во время мятежа он прогнал митрополита Серафима, подошедшего с
крестом в руках увещевать заблудившихся; он пистолетными выстрелами убил графа Милорадовича, полковника Стюрлера и ранил свитского
офицера. Коховский при допросах с дерзостию говорил, что если бы к их каре подъехал сам государь, то он выстрелил бы в него.

Полковник Артамон Муравьев. Вот другой неистовый только на словах, а не на деле. Суетное тщеславие и желание казаться
решительным вовлекли его в общество; неоднократно твердил он о готовности лично посягнуть на цареубийство, с бешеною запальчивостию
настаивал о неотложном ускорении возмущения, но когда оно проявилось в Василькове, к нему приехал Андреевич 2-й с приглашением
присоединиться, Муравьев отвечал: «Уезжайте от меня ради бога! Я своего полка (Ахтырского гусарского) не поведу; действуйте там, как
хотите, меня же оставьте и не губите; у меня семейство!»

Подполковник Поджио. Восприимчивый, пламенный поборник республиканского правления, неукротимый в словах и суждениях. Он
твердил своим соумышленникам, что самый приступ для исполнения их цели должно начать истреблением всей царской фамилии; он уверял,
что для блага общего готов всегда на собственную гибель. «Вот две мои руки, — восклицал он, — вы узнаете, что в такой-то день государь не
существует!» Когда в доме его взяли Лихарева, Поджио сказал своему брату: «Друг мой! теперь я исполню роковое обещание; спасу вас от
гонений; простись со мною, я тут же мертв паду — я присоединюсь к Муравьеву!» Но порыв его встретил преграду — он взят под стражу
генералом Набелем.

Капитан Якубович. Красноречивый болтун, исполненный более хвастовства, нежели храбрости. Он членом общества не был, но цель
знал вполне и пред мятежом участвовал в собраниях, говорил всегда с жаром в духе злоумышленников и воспламенял колеблющихся. Когда
Рылеев приглашал Якубовича вступить в общество, он отвечал: «Я не люблю никаких тайных обществ; по мнению моему, один решительный
человек лучше всех карбонаров и масонов. Я знаю с кем говорю и потому не буду опасаться. Я жестоко оскорблен царем! Вот приказ по гвардии
о переводе меня в армию! Восемь лет ношу его при себе на груди; восемь лет жажду мщения!» Потом, сорвав со лба своего перевязку так, что
показалась кровь, продолжал: «Рану можно было залечить и на Кавказе, но я не захотел и решил, хотя с гнилым черепом, добраться до
оскорбителя. Наконец я здесь и уверен, что ему не ускользнуть от меня; тогда пользуйтесь случаем, делайте, что хотите, дурачьтесь досыта!» На
совещании у Рылеева пред самым мятежом вскричал: «Для успеха надобно убить Николая, но я за это не берусь: из мщения я жаждал покуситься
на жизнь Александра и умел бы исполнить, но хладнокровным убийцей быть не могу!» Поведение Якубовича 14-го декабря было
двусмысленно: он был несколько времени на площади с мятежниками, потом на бульваре, где находился государь император, потом
возвратился к ним парламентером от имени его величества.

Штабс-капитан Александр Бестужев. Умственные способности Бестужева известны любителям русского чтения; он занял почетное
место в отечественной литературе как под родовым, так и принятым впоследствии прозванием Марлинского. Характер его пылкий,
нравственность чистая, сердце доброе, воображение быстрое. «Язык, воображение, а не сердце, — говорил он, — вовлекли меня в общество»,
говорил правду; он не хотел только присовокупить дружбу с Рылеевым. Сначала Бестужев так был холоден, что Рылеев и Оболенский часто
упрекали его и насмешливо повторяли: «Ты отдаешь все общество за густые эполеты и флигель-адъютантский аксельбант». После кончины
императора Александра, когда разнесся слух, что цесаревич Константин отказывается от престола и что Польша с Литвою и Подолиею отойдут
от России, неуместный патриотизм возмутил рассудок Бестужева; он стал на совещаниях повторять за другими, чтобы противиться присяге,
увлечь своим примером полки и арестовать императорскую фамилию. Бестужев любил отпускать остроты; так, перешагнув однажды порог
Рылеева кабинета, он сказал: «Я переступаю Рубикон, т. е. руби кого ни попало», но в душе совершенно не способен был к злодейству. На
другой день после мятежа он сам явился во дворец для принесения повинной, изъявляя чистосердечное раскаяние. Всемилостивейший
государь обещал возможную пощаду, если откроет всю правду. Бестужев дал слово и сдержал: еще до вопросов его в комитете он прислал в
комитет исповедь своих действий, изложил цель и планы действий общества, не называя, однако, своих соумышленников. Царь также сдержал
обещание: Бестужев, осужденный вечно на каторгу, переведен был в солдаты (Под «исповедью» А.А. Бестужева Боровков, по всей вероятности,
подразумевал его письмо Николаю I, в котором декабрист представил картину состояния страны в годы движения декабристов и в общих
чертах осветил историю тайных обществ в России - С. Мироненко).

Лейтенант Завалишин. Мечтатель до сумасбродства, мистик, коварный, гордый, беспокойный. Он показывал, что еще в детстве
представлялись ему видения и откровения, побуждавшие стремиться к восстановлению истины и предвещавшие несчастный его конец. В
бытность его в 1822 г. в Англии он замышлял сделать контрреволюцию в Испании. По прибытии в Калифорнию прельщенный богатством
страны желал присоединить ее к России, рассеивал там мысли отложиться от Мексики и намеревался с этою целию основать там орден, в
который вовлечь несколько значительных лиц тамошнего правления. По возвращении в Россию Завалишин уверял своих слушателей, что
существует Вселенский орден восстановления, имеющий целью связь общую между народами, введение представительных или
республиканских правлений с восстановлением прав каждого гражданина, сколь можно уравнительнее и ближе к естественным, что ветви
этого ордена распространяются во всех государствах. Он уверял, что состоит в числе командоров, показывал символы — меч и кинжал. Он
воспламенил молодых флотских офицеров и толкнул их в погибель. Увлеченный самонадеянностию, пишет он в своих показаниях, продолжал
ходить в грязи, думая, что не замарается; самолюбие его находило пищу, он не устоял против ложной славы и поскользнулся, возмечтав о себе
высоко, считая себя необходимым даже самому небу; так он из ангела невинности сделался преступником с злодейскими намерениями.

Подпоручик, Борисов 2-й. Основатель Общества соединенных славян, Борисов 2-й, воображения пылкого, характера твердого, готовый
решиться на все для исполнения предположенной цели. С самых ранних лет он бредил об изменении правления в отечестве, любимая мечта
его была республика. Еще бывши юнкером, он составил в 1818 году тайное общество, имевшее целию усовершенствование в науках и
художествах, потом присоединил улучшение нравственности и очищение религии от предрассудков. Мало-помалу развивая между сочленами
задушевные свои республиканские идеи, он преобразовал общество, приняв в основание республиканские начала философа Платона, написал
устав, клятвенное обещание, большую часть правил и сделал разные девизы. Расширяя свои действия, он учредил в 1823 г. Общество
соединенных славян с обширною целию соединить все славянские поколения федеральным союзом, в центре которого построить город, где
помещались бы все депутаты и главное управление. В 1825 г. Борисов, видя, что общество его малочисленно и незначительно, охотно
присоединил его к южному обществу для совокупного действия к достижению демократии.

Подполковник Батенков. Гордый, высокомерный, скрытный, с ясным и дельным умом, обработанным положительными науками. Он
пользовался благосклонностию графа Сперанского, который обратил на него внимание, быв в Сибири генерал-губернатором, и поставил его
правителем для Сибирского комитета, учрежденного в С.Петербурге. Гордость увлекла Батенкова в преступное общество: он жаждал сделаться
лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял,
запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора, он провозглашал:
«Постыдно этот день пропустить, не дав заметить, что и в России желают свободы!» В предварительных толках о мятеже он продолжал
воспламенять ревность крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом нисколько не участвовал; ни в полках, ни на
площади не являлся: напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю.

Подполковник барон Штенгель (Штейнгейль - С.А.). Просвещенный, умный, дельный, кроткий и честный. Несчастные обстоятельства
и стесненное положение втолкнули его в общество: бывши отличным директором канцелярии московского военного генерал-губернатора, он
подвергся наветам государю в противозаконном стяжании, был лишен службы и погружен с семейством в крайнюю нужду вопреки
предположению о его богатстве. При перевороте Штенгель думал снова стать на ноги, ибо чувствовал, что во всяком образе правления он с
достоинством мог бы исполнять почетную должность. В мятеже он не участвовал, да и не желал, чтобы начали; но когда соумышленники
отправились на площадь, он пошел в свою комнату писать порученные ему манифест к народу и приказ к войскам.

Комитет, действуя в духе кротости и снисхождения августейшего монарха, благосклонно спрашивал призванных к допросам, позволял им
говорить свободно, выслушивал терпеливо. Заготовленные вопросы после личных объясяений отдавали им в казематы, чтобы они могли
обдумать свои ответы. Главное упорство большой части допрашиваемых состояло в открытии соумышленников; но когда им показали бывшие
в комитете списки членов их обществ, когда сказали им, что они почти все уже забраны, тогда они стали чистосердечнее. Однако комитет с
чрезвычайною осторожностию руководствовался их указаниями; он не прежде призывал к допросу, как удостоверившись в соучастии
сличениями разных показаний и сведений. Великий князь Михаил Павлович часто говорил: «Тяжела обязанность вырвать из семейства и
виновного, но запереть в крепость невинного — это убийство! Чем мы вознаградим его? Скажем: ступайте, вы свободны! Радостно бедняк
переступает порог своего жилища, но вдруг останавливается; он видит посреди комнаты гроб. Там лежит труп престарелой его матери,
скоропостижно умершей в ту минуту, как сына ее потащили в крепость. Он робко спрашивает: «Где жена моя?» — «В постели при последнем
издыхании», — отвечают ему. — Она преждевременно разрешилась мертвым ребенком, также в тот момент, когда потащили разнесчастного из
дому».

Добрый председатель комитета, невзирая на полную ко мне доверенность и убеждение в моей осмотрительности и добросердечии, с
большим упорством подписывал требования о присылке членов злоумышленных обществ. «Смотри, брат! — говаривал он мне, — на твоей
душе грех, если подхватим напрасно».

Допросы отбирались изустно в полном присутствии комитета, собиравшегося каждый вечер; только в Рождество Христово и Новый год
не было.

НАЗАД

Напишите мне